Макс прижал палец к струне бас-гитары и замер. В полумраке студии гриф его баса казался бесконечной дорогой, которая за последние тридцать лет ни разу не изменила направления. На пульте горел индикатор записи. За стеклом сидели продюсер и звукорежиссер, ждавшие от него того самого легкого, вкусного, солнечного слэп-грува. Именно того, что в далеком тысяча девятьсот... году подняло их группу на вершины хит-парадов, и того самого, который впоследствии превратил жизнь всего коллектива в какой-то

Глава 1.

На веранде прибрежного кафе «Золотая кефаль» сидел Жора. На нем были синие потрепанные джинсы , белая майка с изображением акулы, массивная золотая цепь и белоснежная улыбка, купленная в кредит. Жора олицетворял собой чистокровный сочинский нахрап: он продавал отдыхающим воздух, упакованный в банки с надписью «Дыхание дельфина», причем делал это с таким лицом, будто делал одолжение всему человечеству. За соседним столиком его знакомый, Артур, настраивал свой тенор-саксофон

Октябрь в тот год выдался на редкость паршивым. Ливень стучал по стёклам психиатрического отделения так, будто пытался вымыть из этого здания всю накопившуюся в нём человеческую тоску.
Андрей сидел, лениво помешивая горячий чай. Ложечка мерно стучала о край кружки — вжик-вжик, вжик-вжик. Этот звук успокаивал. Ему оставалось дежурить ещё три часа, спину ломило от неудобного стула, а в голове крутилась глупая мысль: «Дома ждёт протекающий кран. Надо бы починить».
Вдруг из конца коридора

Я либо лысый, либо волосатый,
Иных дорог мне не дает судьба.
То год сияю лысиной предвзятой,
То зарастаю от ушей до лба.

Срединный путь мне вовсе не дается,
Природа шутит, нарушая план
То прядь до самых

В палате едко пахло хлоркой, старым жиром и мокрой шерстью. На окне — толстая стальная решетка. Мартовское солнце резало пол на жесткие геометрические фигуры. Виктор сидел на подоконнике. Больничная роба висела на нем мешком, пуговицы застегнуты вкривь и вкось. На рукаве едва виднелся штамп. На доктора он не смотрел. Взгляд прикован к собственным рукам — сухим, жилистым, с желтыми от дешевого табака ногтями. Пальцы сбивчиво и нервно барабанили по колену. Доктор Брандт листал толстую папку.

Бледно-красное солнце поднималось над гребнями волн, похожих на спины грязных свиней. Маленькая шлюпка взлетала на вал и рушилась в зеленую пучину с упрямым автоматизмом. Четыре человека гребли по очереди. Серая Вселенная смотрела на них с ледяным прищуром.
Вода шипела у планширя. Она не знала гнева, как не знала и жалости. Гребец в синем свитере сжимал весло побелевшими суставами пальцев. Мышцы ныли, но морем правил не закон милосердия, а закон гребня и впадины. Горизонт оставался жесткой

Вчера впервые в жизни, меня укусила собака.
Я расскажу вам по секрету, как это было. Причём мой рассказ, как говорят музыканты - это правда от первого до последнего такта.

Я шёл вечером домой, абсолютно трезвый, слушая в наушниках альбом гитарного волшебника Джорджа Бенсона, и...
Ко мне, хитро ухмыльнувшись, подбежала чёрная собака средних лет и в полном расцвете сил. Поравнявшись со мной, она нагнулась прокусив новые джинсы, совершенно не обратив внимания на мои ботинки

Я обожаю ночь, когда она без сна,
Когда нет глупых правил, рамок, исключений,
Мне нравится, когда она совсем одна —
От первых сумерек до темноты влечений.

Её не жду, она приходит в дом сама,
Люблю её, но без

Мой день уходит тихо, без возврата,
Оставив лёгкий абрис на окне,
И золотом накрыт закат богатый,
И звёзды зажигаются в огне.

Прохлада мягко обнимает плечи,
Луна выходит в свой безмолвный путь.
И этот

На изломе углов, где ломаются грани и смыслы,
Где сквозь пальцы песком утекает остаток тепла,
Все пароли мои и бегущие в памяти числа,
Эта серая полночь безжалостно с корнем сожгла.

Не связать, не зашить эту рану

Ложится тень на стены в тишине,
И стрелки часовые замедляют бег,
Ты далеко сейчас, но помни обо мне,
Мой самый близкий, главный человек.

Пускай рассвет рассеет эту тень,
И сократит меж нами километры,
Я

Тусклый свет на полу скользит,
Время тянется, как старый джин,
Город шепчет, дышит, молчит,
И я в ловушке его витрин.

Ночной мотив, в нём всё горит,
Тени кружат, а сердце стучит,
Мир замер здесь, и звук

Как необычен в жизни белый цвет,
В своей красе на истину похожий!
Любой другой мы во сто крат помножим, —
А результата беспросветно нет.

© Copyright: Дмитрий Штурман

Стихи, как письма в далекое никуда...
Кричишь - кричишь, иногда, и счастье, если услышат.
А не услышат, так Бог с ним.

© Copyright: Дмитрий Штурман