|
МИНИ-ПЬЕСА В ДВУХ ЧАСТЯХ
Жанр: Курортная трагикомедия с сочинским нахрапом, ростовским папиным джазовым колоритом и элементами одесского маминого жаргона.
Действующие лица:
Люба Меч-Та — восторженная, напрочь оторванная, бритая наголо барышня.
Носит пляжное платье с таким разрезом, что приличные бабушки на набережной крестятся. В глазах — шальной огонь, постоянно смотрит в окно на морской горизонт и выстукивает чечётку. В мыслях — круизные лайнеры, деньги и свобода!
Апатий Ленц — столетний трутень сочинского розлива. Жил в Одессе на Дерибасовской, но тридцать лет назад приехал в Сочи «на недельку» и так и не смог встать с кушетки. Сидит в засаленной гавайской рубахе, чешет волосатое пузо и выдает мысли битыми фразами.
Фобий Страхов — молодой человек, интеллигент из Воронежа. Ведёт себя так, будто всю жизнь прятался от ярких вспышек над Чернавским мостом. Судорожно протирает очки носовым платком, заикается, боится обгореть, подхватить холеру и сесть на пятнадцать суток.
Алла Стыдова — комендантша коммунального ада. Строгая баба, хозяйка этого недостроенного курятника для бройлерных туристов. Разговаривает матом через «пожалуйста», держит кассовую книгу и связку ржавых ключей.
Киря Пианист — лабух из Ростова-на-Дону. Пальцы вечно дёргаются, на шее — бабочка, которая видела ещё царя Николая, папироса намертво приросла к нижней губе. Характер взрывной. Не женат.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: Курортный тупик
Декорации:
Общая комната в гостевом доме «У Ашота» в сочинском микрорайоне «Светлана», обставленная с чисто одесским коммунальным нахрапом.
На стенах — пожелтевшие плакаты с видами Красной Поляны и объявление: «Секс на пляже — штраф 5000 рублей».
В углу стоит компактный малогабаритный акустический рояль «Yamaha», из которого торчит пустая бутылка из-под чачи.
В центре — плётёное кресло-качалка, в котором Апатий выглядит как прыщ на парадном портрете.
На столе — объедки чурчхелы, заветренный форшмак и чистая тетрадь.
На двери — тяжёлый железный засов.
Начало действия
(Алла мерно шагает из угла в угол, шумно листая кассовую книгу. Апатий полулежит в кресле, ковыряя в зубах грязной спичкой. Фобий дежурит у двери, то и дело заглядывая в замочную скважину. Киря сидит за роялем и напевает «Spain» — инструментальную композицию Чика Кориа, беззвучно разминая свои кривые пальцы над клавиатурой.)
Алла (останавливается, со всей дури хлопает книгой по столу).
Короче, граждане отдыхающие, тунеядцы и прочие паразиты! Кончай вату катать и прогонять порожняк для бедных. Пять минут до рассвета, а у нас жизнь стоит, как глухая пробка на заезде в Адлер. Семьдесят тысяч часов времени ушли в доход государства коту под хвост без единой копейки прибыли! Сколько можно эти чистые листы со стола на стол перекладывать? Кому вы это пишете, поцы? Мэру в администрацию или сразу в Лигу сексуальных реформ?
Апатий (не меняя позы, вяло чешет в паху). Алла, я умоляю — сбавь обороты и засунь свой комсомольский пафос в то самое узкое место, откуда у тебя растут ноги. Не гони волну, от твоего визга у меня уже яйца звенят, как бубенцы на свадьбе. Ну куда ты летишь, как голый на сочинский пляж, шоб я так жил? На кой нам сдался тот вокзал, где нас никто не ждет с шашлыком? Закрой калитку, несчастье ты мое, и не делай мне нервы. Мир шо, треснет, если мы до вечера хурму покушаем, выпьем чачи и массу придавим? На улице жара, приличные люди в тени сидят и пиво сосут.
И не чеши мне уши, они и так чешутся. Твой голос только портит мне эрекцию на всю оставшуюся жизнь. Слышь, К чему нам эти рифмы, когда вся жизнь — один сплошной курортный сбор?
Алла (подходит к Апатию, дает ему легкого леща по затылку). Посмотрите на этого философа-созерцателя! Ты шо, думаешь, если ты всю жизнь на этом шезлонге пролежал, так тебе за это капает процент в швейцарском банке? Ты волю пацанам ломаешь, в мацони их превращаешь. (Поворачивается к Фобию). А ты... ты шлемазл несчастный! Поц из поцев! Ты парализуешь любое дело. Из-за вас двоих наш приличный номер превращается в копеечный склеп для бедных родственников, где даже мухи дохнут от скуки.
ПЕРВАЯ ИНТЕРМЕДИЯ Апатия :«Философия шезлонга»
Апатий (медленно садится, поправляет шорты, сплевывает зубочистку, смотрит на всех тяжелым взглядом). Слышь ты, Алла.. ты меня на понт не бери и не пили, как ржавая пила «Дружба». Я на этом курорте зубы съел, пока ты еще под стол пешком ходила. Ты шо думаешь, Апатий — это просто так, от нечего делать бока пролеживает? Да это же высшая кавказско-одесская математика бытия! Это надо иметь колоссальный талант — уметь вовремя закосить под уставшего с дороги человека, шоб тебя легавые не срисовали и никто не трогал! Вот ты, Киря, всё бегаешь за своими гонорарами, делаешь себе инфаркт в рассрочку... А ради чего? Шоб выдать фортепианный пассаж и получить от Аллы грамоту за ударный труд? Ой, я вас умоляю, не смешите мои шлепанцы, они и так из Китая! Лучшее дело — это то, на которое мы не пошли, потому что нас там никто не заставил работать и никто не раскритиковал в пух и прах! Оно идеально в своем отсутствии, потому что мы в тени! Земля вертится? Вертится. Солнце встает? Встает без твоего будильника, Алла! Так зачем ломать ноги раньше времени? Движение — это жизнь для трактора, а для приличного человека жизнь — это созерцание.(Хлопает по креслу).Вот оно, мое сокровище.
Мой личный пляж, мой общак. Сюда шторм и сквозняки не сунутся. Оно принимает меня любым: толстым, глупым, нереализованным... Оно меня не судит!
(Киря резко бьёт кулаком по крышке рояля, раздаётся дикий дребезг.)
Киря: Какое «спи», Апатий, ты че, берега попутал? Тут такой хит пропадает! У меня в пальцах крутится чистый джаз, воздух, набережная! Руки аж чешутся выдать такую синкопу, чтобы все портовые девки зарыдали! Но как я тебе раскачаю этот гроб с педалями, если этот шлемазл (показывает на Фобия) запретил окна открывать? Инструменту настройка нужна, а музыке — воля!
Люба (подскакивает к окну, прижимается грудью к стеклу). Вы что, ослепли все, поцы вы невоспитанные?! Там море! Там дельфины в экстазе прыгают прямо у волнореза! Там пароход на рейде стоит, нас дожидается!
Нам нужно просто этот ржавый засов с двери скинуть, поднять жопу и делать отсюда ноги!
Там наше золото, Киря! Мы же клялись доплыть до открытого океана, и напиться там в сопли!
Апатий: Люба, да от твоего океана только штормовое предупреждение, цинга и сырость в костях. Ляг рядом, выпей мандаринового сока и подыши в тряпочку. Через полчаса твоя гениальная идея сама рассосется...
Фобий (судорожно сжимает штаны в районе ширинки, оглядываясь на дверь). Какой океан, дура ты картонная, чтоб тебя разорвало со своими амбициями?! Да на Ривьере нас в первую же ливнёвку смоет со смеху, даже бродячие псы обгадят! Я что, зря из Воронежа уехал, чтобы меня тут сочинские менты приняли?! Тебя у первого же кабака легавые скрутят, найдут в кармане недокуренную пятку и устроят нам такой сабантуй с допросом, шо Кирина ростовская Нахаловка с Темерником раем покажется!
Сделают из твоей нежной задницы люля-кебаб! А море? Там же глубина — умереть и не встать! Нас там встретят такие акулы бизнеса, по сравнению с которыми баба Сусанна с ростовского старого базара— просто девственница из костёла! Они из нас нарезку сделают и фамилии по паспорту не спросят! Никуда мы не бежим, закройте форточки, у меня от ваших сквозняков уже воронежский геморрой обострился!
Киря (вскакивает, размахивая руками, у него изо рта летит слюна). Слышь ты, эксперт по ливнёвкам! Какое «скрутят»?! Не смеши мои педали, они и так из гнилой берёзы сделаны! Хоть ты и из Воронежа, а соображаешь как заторможенный эстонец! Ты хоть понимаешь, че я туда несу? Я туда несу не твои три унылых аккорда, под которые на пляже завывает каждый второй импотент! Там за порогом — настоящая свобода, там вкусная джазовая гармония! Я ночами не сплю... перебираю в голове такие альтерации, чтобы у сочинских армян шашлык из рук падал, а у приезжих девок трусы слетали прямо на ходу!
Апатий (приоткрывает один глаз, сплёвывает на пол). Ой, Киря, не делай мне смешно со своей гармонией, у меня от твоих речей уже шорты в промежности жмут. Твой ростовский джаз — это просто когда лабух нажрался, забыл ноты, промазал пальцем мимо клавиши и сделал такое умное лицо, будто это музыкальное новшество по прейскуранту. Какая гармония, шоб я так жил! Ляг, отдохни, не дрочи судьбу раньше времени, она у тебя и так хромая, как у Стругацких в книге.
Киря(подбегает к Апатию, трясет перед его носом кулаком).
Киря: Апатий, ты серость дремучая... Твой воронежский пуганый друг (кивает на Фобия) вообще ни хера не смыслит, но ты-то! Твоя жизнь — это тоника, скучная, пресная, как недосоленное мацони, в которое кто-то плюнул! А я хочу вырваться из этих сочинских детских аккордов! Ты вообще своим верхним концом туловища, в который только ешь, понимаешь, что такое тритоновая замена?! Это когда ты вместо банальной, как старая проститутка на пенсии, доминанты делаешь шаг в неизведанное — ровно на три тона в сторону! Это же чистый, сумасшедший риск! Это как засунуть руку в тёмную нору: то ли золотой червонец вытащишь, то ли тебя гадюка за яйца укусит! Но зато какой эффект в финале — чистый, вкусный, жирный мажорный аккорд! (Выхватывает папиросу изо рта, тушит её о стол.) Это не грязь, это напряжение и разрешение! В этом вся жизнь! Джаз не может быть чистеньким, как жопа младенца! Там внутри аккорда должна быть драма, пот и вонь! Ты берёшь большую септиму, она режет ухо, она, сука такая... воет, она требует движения! И когда ты уже думаешь, что всё, хана, уши завяли и пора смывать воду — пальцы плавно съезжают в чистый, как утренняя водка, нонакорд! А потом берёшь одиннадцатую или тринадцатую ступени с пониженными интервалами — и весь Сочи затыкается! Это как в теме “In a Sentimental Mood” с Майклом Брекером и Steps Ahead! Там у них нереально-видоизмененная гармония, а от звука электронной дудки Майкла у всех зрителей просто крышу сносит. – Но чтобы эта девятка прозвучала, нужно сначала иметь яйца, чтобы взять этот грязный, диссонирующий полууменьшенный септаккорд прямо на пороге! А ты сидишь тут, дрожишь над чистой квинтой, как девственница перед матросом!
Фобий (жалобно вскрикивает, хватаясь за голову) Мама дорогая! Тритоновая замена?! Помогите, полиция! Это же чистый криминал, это звуковая содомия! Твой инструмент сейчас выдал идеальную тритоновую субдоминанту. Самый зловещий интервал в музыкальной истории!
Знаешь, в Средние века за него вообще на кострах жгли, называли «дьяволом в музыке»! У нас за такие фокусы в Воронеже сразу бы башку проломили! А за такие диссонансы патруль прямо с Петровской набережной заберёт за изнасилование общественного слуха!
Киря, умоляю, кончай этот онанизм с клавишами! Давай сыграем что-нибудь простое, шоб лохи хавали и деньги кидали... Ну, хотя бы «Мурку» без этих твоих септаккордов с подвывертом! Там же сплошная грязь, фальшь и кошачий концерт, шоб я так умер!
Алла (подходит к ним, и херачит кассовой книгой по роялю так, что струны внутри испуганно звенят). Слышь ты, Моцарт недоделанный, ты зубы-то пацанам не заговаривай и не крути мне бейцы своим джазом! Напряжение у него в штанах, понимаешь. Ты мне лучше скажи: когда ты это своё музыкальное напряжение разрешишь в реальное бабло за аренду комнаты? Хватит инструмент сухими пальцами мацать, выжми уже хоть какую-то мелодию, под которую пьяные бздыхи будут кошельками трясти, шоб наш общак пополнился!
(Внезапно за окном раздаётся оглушительный, утробный, раскатистый гудок уходящего морского лайнера. Этот звук похож на рёв гигантского быка, которому прищемили хвост. Все замирают. Киря роняет руки на клавиши, издавая дикий, грязный, режущий диссонанс. Алла медленно вытаскивает из лифчика часы.)
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Модуляция на причал
Декорации: Те же. Из окна начинает бить косой, кроваво-золотой луч заката. Гудки лайнера в порту повторяются, становясь наглыми и настойчивыми.
Алла (смотрит на часы, её голос впервые теряет командный мат и звучит с глухой тоской). Ну вот и всё, граждане сожители, просрали полимеры. Тот самый белый пароход, про который эта дура Люба все уши прожужжала это «Князь Владимир».
Он снимается со швартовых через пятнадцать минут. Последний рейс в этом сезоне. Касса пуста, тетрадь чиста, как целка на первом свидании. Завтра этот бордель закрывается на зиму, приедут хозяева из Армении, и нас просто выкинут на улицу за долги, предварительно набив всем морды.
Фобий (выскакивает к окну, панически прижимается к стеклу лицом, отчего его нос становится похож на пятак). Лайнер... Какой огромный, мамочки! Там же на палубе бабы полуголые, они все смотрят! Если мы сейчас туда побежим с этим горе-пианистом и его лысой бабочкой, нас же портовая охрана отпинает прямо у входа! Нас даже на причал не пустят без билетов, а билеты стоят как целая квартира в Воронеже на проспекте Революции! А если пустят — нас укачает через три метра, и мы заблюём весь правый борт!
Киря (медленно подходит к столу, смотрит на пустые листы). Пусто... Ни одной темы, ни одного приличного навара. Мы берегли свои силы так тщательно, будто собирались продать их на аукционе в Париже за бешеные миллионы фраерам. Мы так боялись сфальшивить перед сочинскими армянами, что вообще перестали нажимать на педали. Наша жизнь — это не джаз, ребята. Это заевшая пластинка с похоронным маршем Шопена в пустом дурдоме. Мы превратили этот приличный курятник в персональное кладбище своими же собственными руками. Без всяких налоговых инспекторов.
Алла (опускает голову на кассовую книгу, шмыгает носом). А я? Че вы на меня вылупились, как бараны на новые ворота? Я же пилила вас, как бензопила «Дружба» — по живому мясу! Я не давала вам спать, я напоминала про долг и талант каждый божий день! Почему вы меня не слушали, идиоты?!
Киря (мягко, сплёвывая табак). Потому что ты, Алла, устроила нам такой качественный вынос мозга, что мы вообще перестали отличать твой благородный базар от лая бродячих собак на помойке. Ты только судила, заламывала руки и орала: «Ай-яй-яй, как не стыдно, что соседи скажут!», но ты не дала нам ни одного вменяемого рецепта, как украсть этот чёртов миллион или хотя бы настроить рояль.
Вы с Фобием сработали как два сапога пара — ты вгоняла нас в тоску до икоты, а этот воронежский кастрат закрывал дверь на три замка. Вы задушили Любу в четыре руки! Поздравляю вас, вы гении уголовного розыска!
Люба (поворачивается от окна, её лицо залито предзакатным солнцем, бритая голова блестит, тушь размазалась по щекам так, что она похожа на портовую ведьму). Значит, всё? Сезон закрыт, лавочку сворачивают, халява кончилась? Я так и останусь этой нераспечатанной посылкой с сувенирами, которую побоялись открыть, чтобы не платить пошлину и не сесть на кукан? Посмотрите в окно, импотенты несчастные! Там океан! Там огромный лайнер, полный золота и пьяных богачей!
Я хочу, чтобы ветер свистел в ушах так, шоб аж панаму и трусы сдувало к чёртовой матери вместе с остатками мозгов! И чтобы руки были по локоть в деле, а сердце стучало от настоящего, великого риска, а не от этой кошачьей паники в четырёх стенах! Я жить хочу, слышите вы, сони сочинские, поцы вы дерибасовские?!
Киря (резко вскакивает, с грохотом откидывает крышку рояля так, что она чуть не отлетает). И чтобы клавиши трещали под пальцами! Чтобы этот облезлый ящик напоследок выдал такой сумасшедший регтайм с шагающей левой рукой, чтобы этот шагающий бас пробил пол до самого подвала к чертям собачьим! Пусть будут диссонансы, пусть западают клавиши, пусть струны рвутся и режут пальцы в кровь, но это будет моя личная, сумасшедшая модуляция в другую жизнь! От которой всё Черноморское побережье будет рыдать, сраться от восторга и плясать до самого утра!
ВТОРАЯ ИНТЕРМЕДИЯ Апатия: «Бунт на шезлонге»
Апатий (замирает. Он смотрит на свои пухлые руки, потом на Любу, потом на Кирю. Его лицо медленно наливается багровой кровью. Он резко встаёт, берётся за ворот своей гавайской рубахи и с треском, обнажая волосатую грудь, разрывает её сверху донизу). А знаете шо? А в гробу я видел это ваше кресло-качалку и этот ваш диван! Да-да, не смотрите на меня так, будто я сдал все комнаты бесплатно прямо вам на ковёр! Мне эта рубаха уже давит в подмышках, а прутья этого шезлонга уже выучили анатомию моих рёбер наизусть! И этот вечный запах дешёвого вина, от которого у меня уже изжога исторического масштаба! Киря, слышь... А ведь твоя тритоновая замена — это таки вещь, шоб я так жил! Я шо, зря родился на этом море, шоб умереть от скуки в этой коробке для туристов? Да пропади оно всё пропадом!
Люба, Киря — шухер, я таки иду на дело и к морю с вами! Пусть это будет самый грязный, самый фальшивый аккорд в моей биографии, пусть меня там пристрелят при попытке к бегству или смоет первой же волной во время шторма, но я хотя бы разрешусь в финал как приличный человек, с солью на губах и пулей в пузе, а не как дохлая моль в комоде!
Фобий (вылезает из-под дивана, отряхивает пыль со штанов, у него дико трясутся поджилки). Слушайте... если этот жирный Апатий, который три года не мог до туалета дойти без одышки и пердежа, действительно идёт на этот ваш джазовый гоп-стоп... ладно! Я, пожалуй, добавлю огонька и пойду сзади.
Но чтобы вы знали — я буду вашим метрономом и буду стоять на шухере!
Буду смотреть под ноги этой сумасшедшей банде и говорить, где засада, где скользко на волнорезе, а где стоит полицай с дубинкой, и мы не вылетели из квадрата и не провели остаток лета в вонючей камере на всю оставшуюся жизнь!
Кто-то же должен в этой банде иметь хоть каплю серого вещества, шоб нас всех не трахнули в первом же переулке!
Алла (прячет кассовую книгу, берёт тетрадь, её глаза горят). Я запишу это. И это будет наш новый закон. Контракт на нормальную, громкую и интересную жизнь.
Без дураков, без предательства и без курортных отговорок! Лайнер даёт последний, третий гудок! Бегом, шоб вы мне все были здоровы!
Твой пароход, Люба, не будет стоять в порту и платить за простой этим сукам на таможне! Беги уже, шоб тебя черти взяли!
Фобий (с диким криком). Полундра! Воронеж гуляет, сматываем удочки, атас!
(Фобий подбегает к двери и с мясом срывает железный засов — тот с грохотом падает на пол, поднимая вековую тучу пыли. Люба толкает дверь. В комнату мгновенно врывается ослепительный, бьющий в глаза поток южного сочинского солнца, крики чаек и мощный, солёный шум прибоя, пахнущий свободой и йодом. Киря напоследок с силой херачит по клавишам, запускает бурный, синкопированный джазовый марш с невероятными, грязными альтерациями, подхватывает Любу за талию.
Люба уходит первой, за ней, подталкивая друг друга и матерясь, устремляются Алла, Апатий, Фобий и Киря. Комната остаётся пустой и полностью залитой золотым курортным светом. Струна рояля рвётся...
Шум прибоя и джазовый марш уходят вдаль, к морю.)
Занавес
© Copyright: Дмитрий Штурман
|
