|
Воздух в палате был пропитан едким запахом хлорки, затхлым ароматом прогорклого жира и сырой шерсти. Огромное окно перечеркивали толстые прутья стальной решетки, через которые мартовское солнце пробивалось внутрь, расчерчивая пол безразличными геометрическими фигурами.
Виктор примостился на подоконнике. Его больничная роба, серая и мешковатая, с едва различимым штампом на рукаве, была застегнута вкривь и вкось.
Он не смотрел на врача. Его взгляд был прикован к собственным рукам — сухим, жилистым, с ногтями, въевшимися в желтизну от дешевого табака. Пальцы Виктора жили своей жизнью, непрерывно отбивая по колену нервный, сбивчивый ритм.
Доктор Брандт, расположившийся за массивным дубовым столом, казавшимся здесь чужеродным предметом из какой-то другой, нормальной жизни, перелистывал толстую папку с документами.
— Виктор, — негромко произнес Брандт. — Администрация пошла нам навстречу. В холле установили рояль. Старый «Беккер». Инструмент простаивал два десятилетия, но мастер постарался вернуть его к жизни. Хотите взглянуть?
Пальцы Виктора на мгновение замерли, будто наткнулись на невидимое препятствие.
Он поднял голову. Его глаза — мутные, глубокие, цвета застоявшейся воды в больничном умывальнике — встретились со взглядом врача.
— В первой октаве наверняка фальшивит, — прохрипел он. Это были первые слова, сорвавшиеся с его губ за последние три недели.
Он поднялся, шаркая суконными тапками по линолеуму, и направился к выходу, не дожидаясь сопровождения.
В рекреационном зале пахло аптечными микстурами и свежевымытым полом. Несколько пациентов, облаченных в одинаковые пижамы, застыли вдоль стен, уставившись в пустоту с тем самым отрешенным, остекленевшим взглядом, который Виктор знал до боли хорошо.
В углу, под сенью чахлого, потрескавшегося фикуса, возвышался черный силуэт инструмента. Лаковое покрытие пошло сетью мелких трещин.
Виктор приблизился к нему с опаской, словно к дикому зверю. Он не стал садиться на банкетку. Наклонившись, он положил ладонь на пожелтевшие, похожие на кость клавиши.
До-минор... Тяжелый, вязкий аккорд, словно удар лопаты о промерзшую землю.
Звук эхом отразился от выкрашенных масляной краской стен и растворился в углах, где дежурили санитары.
И тогда Виктор начал играть.
Это не имело ничего общего с той музыкой, что Брандт привык слышать в концертных залах. Это был не Бах с его выверенной гармонией небесных сфер. Это был первобытный, необузданный хаос, зажатый в тиски жесткого математического ритма.
Пальцы Виктора метались по клавиатуре с лихорадочной быстротой. Из недр старого «Беккера» доносился скрежет ломающихся сучьев, завывание шторма в такелаже и глухой, мерный стук колес поезда, уносящего кого-то в бездну. Инструмент стонал, струны вибрировали на пределе, будто Виктор вытягивал из них жилы.
Пациенты у стен зашевелились. Старик, до этого бездумно сосавший палец, вдруг опустил руку и беззвучно заплакал, позволяя слезам течь по серым щекам. Санитар у входа выронил папиросу.
Брандт чувствовал, как внутри него разрастается ледяной ком. Это была гениальность, но пугающая, лишенная человечности — абсолютная летопись распада, воплощенная в звуках.
Виктор резко оборвал игру на пронзительном, диссонирующем аккорде и с силой захлопнул тяжелую крышку. Грохот прозвучал как выстрел.
— Виктор? — тихо позвал доктор.
Ответа не последовало. Засунув руки в карманы халата, он развернулся и, волоча ноги, побрел обратно по длинному белому коридору к своей койке.
Океан в его сознании затих до следующего прилива...
Брандт остался стоять у рояля, глядя на свои ладони, которые непроизвольно сжались в кулаки. В тишине, наступившей после «выстрела» крышки, отчетливо слышалось тяжелое дыхание старика и далекий, едва уловимый гул вентиляции. Доктор чувствовал себя так, словно только что стал свидетелем вскрытия — не тела, но самой души, обнаженной и вывернутой наизнанку.
Он подошел к инструменту и осторожно, кончиками пальцев, коснулся клавиши, которую Виктор нажал первой. Она отозвалась глухим, дребезжащим стоном. Настройка, на которую он возлагал столько надежд, оказалась бессильна перед тем, что извлек из дерева этот человек.
— Доктор? — Санитар, стоявший у двери, сделал неуверенный шаг вперед. Его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало странную смесь испуга и благоговения. — Нам... нам стоит вернуть его в палату? Или дать ему еще немного времени?
Брандт не ответил. Он смотрел на клавиши, на которых остались едва заметные следы пота — отпечатки пальцев человека, чей разум был подобен разбитому зеркалу, в каждом осколке которого отражалась бесконечная, ледяная бездна.
— Оставьте его, — наконец произнес Брандт, хотя знал, что Виктор уже далеко. — Он вернется сам. Ему нужно время, чтобы снова научиться дышать этим воздухом.
Врач вышел в коридор. Белые стены, казалось, стали еще белее, еще стерильнее. Он шел следом за Виктором, соблюдая дистанцию, словно опасаясь нарушить невидимый кокон, в который тот снова погрузился.
Виктор уже сидел на своей койке. Он снова смотрел в окно, где солнце начало клониться к закату, превращая квадраты на полу в длинные, вытянутые тени. Его пальцы больше не двигались. Они лежали на коленях, безжизненные и бледные, как выброшенные на берег ракушки.
Брандт остановился в дверях. Он хотел спросить о многом: о том, что это была за музыка, о том, где он научился так играть, о том, что именно он видел в те моменты, когда его пальцы превращались в крыс, мечущихся по клавишам. Но он промолчал. В этой палате, пропахшей хлоркой и забвением, слова казались излишними, почти кощунственными.
Виктор медленно повернул голову. В его глазах больше не было того первобытного огня, который только что заставил плакать старика. Там снова плескалась лишь мутная, безразличная вода.
— Завтра, — тихо сказал Виктор, не глядя на доктора. — Завтра она будет звучать иначе. Завтра я сыграю вам о том, как умирает свет.
Он лег на подушку, отвернувшись к стене, и через минуту его дыхание стало ровным и тяжелым. Брандт постоял еще немного, чувствуя, как в груди медленно оттаивает холод, и тихо прикрыл за собой дверь.
В коридоре было пусто, но ему казалось, что стены до сих пор вибрируют от того последнего, кричащего аккорда, который навсегда изменил тишину этой больницы.
© Copyright: Дмитрий Штурман
|
